Больше ста лет отделяет нас от первых, еще очень робких попыток познакомить украинского читателя с творчеством Шекспира. Самая ранняя из этих попыток принадлежит Костомарову.
Николай Костомаров, впоследствии широко известный историк, профессор Петербургского университета, в юности писавший стихи на украинском языке, в 1848 или 1849 году перевел песню Дездемоны об иве. Переводчик искал средств для передачи шекспировского текста в украинском фольклоре. Перевод, довольно далекий от оригинала и в смысловом и в ритмическом отношении, многословный и растянутый, неумеренно уснащенный уменьшительными формами существительных (вербиця, вербонька, головонька, рученята, слізоньки и т. д.), напоминал посредственное, сентиментальное подражание украинской народной песне. В отличие от других переводов Костомарова - из Байрона, Мицкевича, выполненных и напечатанных в те же годы, этот перевод увидел свет только после смерти переводчика, в 1890 году. К этому времени он уже выглядел полнейшим анахронизмом и представлял интерес главным образом для исследователя первых шагов украинского переводческого искусства.

В 1865 году львовский журнал «Нива» (№ 3-9) напечатал первое действие «Гамлета» в переводе Павлина Свенцицкого. П. Свенцицкий, известный под псевдонимом Павло Свий, - поляк, принимавший активное участие в украинской общественной, литературной и театральной жизни. «Довольно талантливый писатель и хороший знаток украинского языка и литературы, к тому же человек прогрессивный, энергичный и подвижной» - так характеризует его И. Франко. Но о его переводе «Гамлета» Франко говорит как о работе, «лишенной литературной ценности» *. Свен цицкий английского языка не знал и переводил, очевидно, с польского перевода. Стихом он владел слабо и к тому же испытывал сильное влияние своего силлабического образца, - стихи у него тоже силлабические, а многие строки вообще без метра, да и язык перевода весьма неуклюж. Возможно, неудача была осознана переводчиком или издателями журнала и явилась причиной того, что Свенцицкий не продолжал работы над переводом или, во всяком случае, дальнейшей публикации его. Переводил Свенцицкий и «Макбета», - во львовской газете «Слово» (1865, № 79) появилось сообщение, что «у П. Свенцицкого, неутомимого труженика нашей сцены, украли полный перевод «Макбета». Так этот перевод никогда и не был найден.
Несколько позже к Шекспиру обратился крупный буко-винский писатель Юрий Федькович. В 1872 году он опубликовал фарс («фрашку») «Як козам роги виправляють», являющийся свободной обработкой комедии «Укрощение строптивой». Тогда же (в 1872-1874 годах) Федькович перевел «Гамлета» и «Макбета». Его переводы разделили судьбу многих других переводов на украинский язык, - они своевременно не увидели света и появились только в 1902 году в собрании сочинений Федьковича под редакцией И. Франко. И Федькович, подобно Свенцицкому, не знал английского языка, он переводил с немецкого перевода. Особенными художественными достоинствами перевод Федьковича не отличается, он стоит ниже его крупного литературного таланта. Франко в предисловии к упомянутому изданию так говорит о работе переводчика: «...белый стих у него тяжелый, лишенный естественности и мелодичности; неприятно поражают частые германизмы в синтаксисе, лишние слова, употребляемые исключительно для размера». Но Франко отмечает и положительную особенность переводов Федьковича, благодаря которой они не потеряли интереса до сих пор: это - богатство языка, в частности лексики. Федькович пользовался гуцульским диалектом, сокровищницу которого, - замечает Франко, - он, можно сказать, исчерпал до дна». Эта колоритность языковой ткани и в наше время привлекает внимание не только исследователя или лексикографа, но иногда и рядового читателя, ценителя родного слова.
Федьковичем заканчивается, так сказать, доисторический этап украинской шекспирианы. Новый, более углубленный период работы над Шекспиром связан с именами П. Кулиша и М. Старицкого.

2

Восторженное, можно сказать, благоговейное отношение Кулиша к творчеству Шекспира достаточно известно, - об этом свидетельствуют упоминания и отзывы о Шекспире в письмах Кулиша, в его критических статьях, его стихотворные обращения к Шекспиру. Труднее установить, когда именно возникло у Кулиша намерение переводить Шекспира и когда он это намерение начал осуществлять.
В письме к Г. Галагану 30 марта 1857 года, сообщая, что он перевел первую песню «Чайльд Гарольда», Кулиш говорит о необходимости перевести и другие произведения мировой литературы, в том числе «Гамлета», «чтобы приспособить формы омужичившегося языка нашего к служению мысли всечеловеческой». Но вот А. Конисский рассказывает, как в мае 1860 года члены полтавской «Громады» предлагали Кулишу издавать проектируемый им журнал «Основу» исключительно на украинском языке, а он возражал, ссылаясь на недостаточную разработанность украинского литературного языка. «Когда же я, - продолжает Конисский, - соглашаясь с Кулишом, выразил желание, чтобы кто-нибудь занялся переводом Шекспира на украинский язык, Кулиш, как теперь вижу, засмеялся, говоря, что Шекспира на нашем языке увидят разве праправнуки». Чем объясняются столь разноречивые мнения, высказанные почти одновременно? Обычной ли склонностью Кулиша к крайним, парадоксальным взглядам? Или необходимостью как-нибудь оправдать, аргументировать позицию, защищаемую сегодня? Возможно, за три года у него возникли сомнения в осуществимости взятого на себя задания? А вернее всего, как говорит М. Зеров в своей статье о Кулише, может, именно «потому и засмеялся Кулиш, что такой замысел не раз возникал в его сознании».
Во всяком случае, с момента возможного возникновения замысла до начала его осуществления прошло немало времени. Слух о тому, что Кулиш работает над переводами Шекспира, возбудил в украинских читательских кругах большой интерес и радостные надежды. Нашелся человек, пожертвовавший на издание этих переводов шесть тысяч рублей, и с этой суммой Кулиш прибыл в 1881 году во Львов, чтобы самому руководить изданием: в Российской империи после указа 1876 года, определенно и категорически возбранявшего «печатание переводов на малорусском наречии», издавать Шекспира в украинском переводе было бы делом весьма сложным. В 1882 году появился первый том «Шекпірових творів», в который входили три пьесы: «Отелло», «Троил и Крессида» и «Комедия ошибок». Был обещан очередной том, в который должны были войти «Король Лир», «Кориолан» и «Укрощение строптивой». Вообще же предполагалось издать девять томов, по три пьесы в каждом томе, из чего явствует, что Кулиш собирался перевести не всего Шекспира, а только 27 драм. Но первому тому суждено было остаться и последним вышедшим при жизни Кулиша. В 1882 году Кулиш покинул Львов и вернулся домой, на хутор Мотронивку (Черниговщина). Работы над Шекспиром он, однако, не оставил. Но об этом позже.

3

Одновременно с первым томом Шекспира в переводе Кулиша в том же 1882 году появился впервые Шекспир на украинском языке и в Киеве. Это был «Гамлет» в переводе М. П. Старинного. Из предисловия переводчика к этому изданию мы узнаем, что еще в 1873 году он задумал перевести на украинский язык лучшие произведения Шекспира «для популяризации великого драматурга и психолога, а также для усовершенствования родного языка на высших классических образцах». Еще до опубликования перевода отрывки из него были дважды показаны на любительской сцене с использованием написанной специально для спектакля музыки Лысенко.
Как был встречен выход переводов из Шекспира украинской критикой? Ввозить в пределы Российской империи переводы Кулиша было запрещено, и вышедший во Львове том был доступен здесь лишь немногим. В Галиции же отзыв не замедлил появиться: в журнале «Зоря» (1882, № 2, ст. 327-330) была анонимно напечатана статья, принадлежащая известному ученому и литератору О. Партицкому. Перевод Кулиша был подвергнут в ней весьма строгому и придирчивому разбору и оценен отрицательно. Рецензент отмечал отступления Кулиша от оригинала, не вызывали у него сочувствия и стилистические искания Кулиша, язык которого казался рецензенту чрезмерно искусственным и высокопарным.
Рецензия, верная в отдельных замечаниях, в целом пристрастна и несправедлива: об удачах перевода нет и речи, отдельные места истолкованы превратно. Рецензию следует рассматривать скорее не как попытку оценить перевод Кулиша, а как выражение недовольства, вызванного его недавней политической деятельностью.
На Украине надднепровской переводческая деятельность Кулиша, как и деятельность Старицкого, привлекла внимание Н. Костомарова. Но в своих статьях, посвященных этому вопросу: «П. А. Кулиш и его последняя литера¬турная деятельность» («Киевская старина», 1883, февраль) и «Задачи украинофильства» («Вестник Европы», 1882, т. 1, кн. 2), Костомаров, собственно, избегает не только анализа, но даже общей оценки переводов. Вскользь он отмечает неудачный выбор пьес для первого тома переводов Кулиша: если Отелло» действительно принадлежит к шедеврам Шекспира, то этого никак нельзя сказать о «Троиле и Крессиде» и «Комедии ошибок», - раз уж браться в таком преклонном возрасте за перевод всего Шекспира, то начинать следовало бы с самых прославленных вещей. О работе Старицкого сказано мимоходом, что вот, мол, «мы имеем превосходный перевод сербских народных песен по-малорусски, между тем тот же переводчик совсем не так удачно исполнил свою задачу, когда принялся передавать на малорусскую речь произведения европейских знаменитостей, как Шекспира, Байрона, Андерсена, Мицкевича и других». Костомарова интересуют не отдельные удачи или неудачи украинских переводчиков, он рассматривает проблему шире. Ему вообще не нравится, что «в последнее время| у малорусских писателей явилась особенная охота к переводам». А переводы эти не нужны. В частности - переводы из Шекспира. По убеждению Костомарова, «настоящее положение малорусского наречия таково, что на нем следует творить, а не переводить». Но и «творить» необходимо не все, что вздумается, а применительно к тому кругу читателей, которым только и может располагать украинская литература: «А как нет у нас иного общества малорусского, кроме простонародного, то и литература малорусская должна быть литературою простонародною, как по выбору предметов, так и по способу мыслей об этих предметах». Шекспир же простонародному читателю недоступен и, следовательно, не нужен, а каждый интеллигентный малорус прочтет его если не в оригинале, то на русском языке. Перевод сербских народных песен вызывает полное одобрение Костомарова - тут «выбор предмета» сделан в соответствии с простонародным уровнем, а средства языка и поэтики в переводе не выходят за привычные фольклорные рамки. Иное дело - великие европейские поэты | вроде Шекспира. Здесь другой круг понятий, требующий других средств выражения. И эти новые средства выражения тоже не находят понимания и сочувствия у маститого историка. Особенно недоволен он языком Старицкого, его раздражает охота писателя «к выковыванию новых слов». Все, что выходит за пределы традиционного, народнопесенного, кажется ему совершенно диким, невозможным. Костомарову хорошо известно, что неологизмы - обычное средство развития языка, он сам упоминает о том, что «много слов и оборотов создано Ломоносовым, Карамзиным, Жуковским, Пушкиным, Гоголем». Но одно дело русский литературный язык и неологизмы, переставшие быть таковыми, вошедшие во всеобщее употребление. Совсем другое дело - литература украинская: «У пишущего на простонародном наречии такой взгляд обличает гордыню, суетную и неуместную». И для опровержения «такого взгляда» (то есть мнения о необходимости расширять возможности украинского литературного языка) и преодоления малорусской простонародной «гордыни» Костомаров все неологизмы и даже неизвестные ему народные слова, кажущиеся неологизмами, ставит на один уровень с «мокроступами». Пользуется он для этого не особенно хитрыми приемами, даже не сознавая их недобросовестность. Вот один из наскоков на Старицкого: «Геройская отвага к совершению таких подвигов доходит до того, что стали выделывать из наречий существительные: есть, например, наречие «байдуже», т. е. «все нипочем». Из этого наречия выковали существительное «байдужесть». Что бы сказал русский читатель, если бы увидел в русской книге всенипочемность? Как мы видим, Костомаров в своем переводе снижает стилистическую окраску слова «байдуже», вместо «равнодушно» дает не особенно точное «все нипочем», украинское наречие заменяет целой конструкцией, из которой и «выковывает» смешноватое, хотя и вполне возможное существительное. Для нынешнего украинского литературного языка существительное «байдужість» (равнодушие) - обычнейшее слово, без которого невозможно обойтись, и совершенно непонятными кажутся бури, сопутствовавшие его возникновению. Конечно, среди неологизмов были и неудачные, - они не прижились; так бывает всегда и везде. Но ведь Костомаров выступал не против неудачных неологизмов, а вообще против расширения возможностей украинского литературного языка.
Необычность ситуации усиливалась двумя обстоятельствами: во-первых, ненужность украинских переводов из Шекспира доказывал первый переводчик Шекспира на украинский язык, «оставить всех Байронов, Мицкевичей еtс. в покое» советовал человек, сам когда-то переводивший именно Байрона и Мицкевича. А во-вторых, все статьи и рецензии Костомарова написаны, казалось бы, с позиций сторонника и защитника украинской литературы. Он выступает (стараясь это сделать как можно более осторожно и лояльно) против цензурных гонений на украинский язык и литературу. Он язвительно упоминает о «мудром филологе», который отрицал самостоятельность украинского языка, а «сам между близкими людьми сознавался, что поступил так потому только, что так следовало сообразно текущему времени, и, главное, потому, что так смотрят на этот вопрос сверху». Костомаров весьма энергично оканчивает статью полемикой против другого отрицателя, сожалея, что тот поставил свое писательское имя «в ряд таких полицействующих писак, от которых должен отвернуться всякий честный человек». И в то же время старый историк склонен слишком уж считаться с «настоящим положением малорусского наречия», то есть с теми же преследованиями и цензурными запретами, и отводит украинской литературе чересчур скромное и, по сути, лишенное перспектив место, место литературы для простонародного обихода и для забавы отдельных украинофильствующих интеллигентов.
В тогдашней реакционной печати перевод «Гамлета», выполненный Старицким, был встречен невежественными и издевательскими заметками. Одна из этих заметок в газете «Киевлянин» озаглавлена «Принц Гамлет в постолах», рецензенту казалась кощунственной самая мысль, что Гамлет может заговорить по-украински. Именно тогда был пущен в обращение печально знаменитый анекдот, будто у Старицкого монолог Гамлета начинается так: «Бути чи не бути - ось де заковика». Конечно, бездонная пропасть отделяет Костомарова от подобных рецензентов или поставщиков анекдотов. Но в нападках на Старицкого и они пользуются тем же оружием, что и Костомаров, - толкуют, как могут, об искусственности и непонятности языка Старицкого.
Так проблема украинского перевода вообще и в частности переводов из Шекспира перестала быть только литературоведческой проблемой, стала в непосредственную связь с вопросом существования украинского языка и литературы, путей их дальнейшего развития.
Старицкий отнюдь не оставался пассивным. Он защищал, насколько имел возможность, свои принципы и свою работу: в газете опровергал анекдот с «заковикою», в письмах по поводу статей Костомарова доказывал, что если украинская интеллигенция оторвалась от народа, то первейший ее долг - слиться с ним, что такая, хоть и не многочисленная, но сознательная интеллигенция уже существует, что читатель раскупает как раз те его (Старицкого) переводы, в которых он выходит за пределы фольклора. Наконец, что для того, чтобы «передать все тонкости оригинала, необходимо развить самый язык до полного комплекта всех красок на палитре», но вместе с тем «никто ради прихоти не решится выдумывать никудышные слова»; указывал и на то, что многие слова, сочинение которых ставят ему в вину, на самом деле встречаются в народном языке и у классиков украинской литературы.

4

Работа Старицкого над Шекспиром ограничилась одним «Гамлетом». У Кулиша же его шекспировские занятия приобрели гораздо более широкий размах. Этой работе он придавал большое значение, временами был склонен поставить ее выше своих оригинальных творческих замыслов. В письме к А. Барвинскому он так отвечает на его просьбу продолжать работу над романом «Братья»: «Если б я, следуя Вашему совету, взялся за «Братьев», то Шекспир, возможно, и не переводился б; но лучше пусть не будет на свете «Братьев», нежели малорусского Шекспира».
Кулиш продолжал переводить Шекспира и после возвращения из Львова. Разочарованный, рассорившийся с прежними единомышленниками, раздраженный на всех и вся, он жил анахоретом. Работать в одиночестве, вдали от культурных центров, библиотек, было трудно, особенно после осени 1886 года, когда сгорел хутор Кулиша и значительная часть его книг и рукописей. Да и неясно было, где, когда и кто будет эти переводы издавать. Но ни разочарования, ни холодный прием и неодобрительные отзывы, которыми был встречен первый том его Шекспира, не могли поколебать твердой уверенности Кулиша в том, что он делает нужное дело. В 1884 году, показывая посетившему его М, Лободовскому «колонку в пол-аршина высоты рукописей» и объясняя, что это его переводы из Шекспира, он добавил: «В будущность украинской литературы я верую». «Мы и сами напечатаем Шекспира, - говорит он в другом месте, - а нет, то напечатают после нас».
Не установлена хронология переводов Кулиша из Шекспира, да ее, должно быть, и невозможно установить - сохранившиеся рукописи не датированы. Мы только знаем из письма Кулиша к львовскому историку литературы Ом. Огоновскому, что к апрелю 1889 года были уже окончены все известные нам переводы. Но мысль о продолжении «Ромео и Джульетта», в 1902 году - «Король Лир» и «Мера за меру» К этой последней книжке Франко приложил! краткое сообщение о проделанной работе, скромно умолчав о собственной роли редактора,, и даже прибавил финан совый отчет.
Итак, нам известно 13 драм, переведенных Кулишом. Исследователи говорят еще о двух пьесах - «Венецианском купце» и «Цимбелине». Кулиш сам упоминает их в одном своем перечне переведенных или переводимых пьес. Принято считать, что эти переводы утеряны. В самом ли деле утеряны рукописи, погибли ли они во время пожара 1886 года, или, может быть, Кулиш не успел сделать переводы этих пьес (что всего вероятнее), - трудно сказать.

5

Если подойти к переводам Кулиша и Старицкого с современными требованиями, то многое в них не удовлетворит нынешнего читателя, а тем более актера или зрителя.
Нам, например, нельзя понять, почему Старицкий, в предисловии пообещав сохранять «внешние средства оригинала - белые и рифмованные стихи и размеры», не выполнил этого обещания. Рифмованные сентенции в конце монологов он перевел белым стихом, а пятистопный ямб оригинала заменил пятистопным хореем со сплошными! женскими окончаниями. Считал ли он этот размер более отвечающим духу украинского языка, или просто продолжала действовать сила инерции, - ведь непосредственно перед «Гамлетом» Старицкий переводил сербский песенный эпос, и обаяние «десетерца» было так сильно, что механически перешло и в новую работу.
В 1928 году «Гамлет» Старицкого был переиздан под редакцией А. Никовского в исправленном виде. Исправления были поручены дочери и долголетней сотруднице Старицкого Л. М. Старицкой-Черняхивской. В предисловии к этому изданию А. Никовский берет под защиту упомянутые отступления, говоря, что «дело выбора размера зависит в конце концов от переводчика, лишь бы была сохранена энергия и общий характер оригинала; рифмованные же стихи у Шекспира (и у переводчиков) звучат чересчур сентенциозно, дешево».
Конечно же с аргументацией Никовского согласиться нельзя: выбор размера зависит не столько от переводчика, сколько от переводимого автора, если речь одет о переводе с языка, имеющего примерно те же самые принципы версификации; напевный хорей не в состоянии передать энергию ямба; если рифмованые сентенции кажутся переводчику (а в данном случае его редактору) чересчур дешевыми и он считает необходимым усовершенствовать Шекспира, то, став на этот путь, можно зайти очень далеко и дать вместо перевода весьма далекую вариацию на Шекспировские темы. Все это так. Но вряд ли следовало вносить в борьбу с «вандализмом Старицкого» столько полемического задора» сколько внес его К. И. Чуковский, как будто речь идет о современном, только что появившемся переводе.
Между прочим, на эти отступления указал еще Франко в 1889 году в своем предисловии к «Гамлету» Кулиша. Там же он отметил чрезмерную растянутость перевода Старицкого. Речь шла не об эквилинеарности, - многие ли из русских переводчиков топ поры заботились о вей? Но перевод Старицкого, как отмечает Франко, «почти на целую треть длиннее оригинала». Кулиш, тоже не переводивший строка в строку, все-таки был сдержаннее. Вот одни пример, заимствованный из приведенных в статье Франко: первый монолог Гамлета («O, that this too too solid flesh...»). в оригинале состоящий из 31 строки, у Кулиша имеет 35, у Старицкого 44 строки.
Не на достаточной высоте иногда у Старицкого и техника стиха, что признал даже такой приверженец его перевода, как А. Никовский. Зато большим достоинством этого перевода является естественность и легкость речи» - в этом некоторое преимущество Старицкого перед Кулишом, и, возможно, поэтому Л. Украинка отдавала предпочтение «Гамлету» Старицкого перед «Гамлетом» Кулиша. А вообще, конечно, работы обоих переводчиков устарели по языку. Особенно это относятся к переводам Кулиша с их установкой на торжественность и архаику. А. II Терех писал в статье «Українська шекспіріана»: «Сравнив старые русские переводы А. Соколовского Н. Хододковского с новыми, Лозинского и Пастернака, и украинские - Кулиша-с новыми, Рыльского и Стешенко, - мы приходим к выводу, что лексически старые и новые русские переводы разнятся между собой меньше, чем старые и новые украинские. Причина в том, что литературные нормы украинского языка изменились за это время значительно больше, чем нормы русского». Безусловно, это так. Да и могло ли быть иначе? Ведь речь идет о языке, лишенном в прошлом условий нормального развития, лишенном прессы, возможностей выработать собственную терминологию, о языке, который старались либо признать несуществующим, либо, в лучшем случае, обречь на прозябание в долитературной стадии.
В данном случае уместно вспомнить, что один из лучших русских переводчиков Шекспира Дружинин, ровесник Кулиша, писал: «...при настоящем положении русского языка... перевод некоторых Шекспировых фраз положительно невозможен», это будет возможно позже, когда «русский язык обогатится, установится и приобретет большую гибкость». Так говорил литератор, опиравшийся в своей работе на шекспировскую традицию в оригинальной русской литературе (достаточно назвать хотя бы «Бориса Годунова» Пушкина) и на некоторый опыт предшественников - переводчиков Шекспира. А Кулишу и Старинному приходилось быть пионерами и в области языка и в выработке стихотворных норм. Если принять во внимание это обстоятельство, то достижения обоих переводчиков представляются весьма значительными, а их работа по справедливости может быть приравнена к подвигу. Конечно, в первую очередь за их переводами сохраняется историческое значение, - это крупный этап в развитии украинской литературы, в разработке украинского языка. Как бы далеко вперед ни ушел этот язык в своем развитии, к переводам Кулиша и Старинного должен обращаться не только исследователь, но и современный литератор и переводчик, потому что стилистический опыт этих двух классиков нашей литературы еще не исчерпан, не изучен в достаточной степени. В особенности это относится к Кулишу.
С наследием этого действительно очень сложного и противоречивого писателя многие годы в украинском литературоведении принято было расправляться весьма просто я решительно: все, что он сделал, расценивалось отрица-выми, Лозинского и Пастернака, и украинские - Кулиша-с новыми, Рыльского и Стешенко, - мы приходим к выводу, что лексически старые и новые русские переводы разнятся между собой меньше, чем старые и новые украинские. Причина в том, что литературные нормы украинского языка изменились за это время значительно больше, чем нормы русского». Безусловно, это так. Да и могло ли быть иначе? Ведь речь идет о языке, лишенном в прошлом условий нормального развития, лишенном прессы, возможностей выработать собственную терминологию, о языке, который старались либо признать несуществующим, либо, в лучшем случае, обречь на прозябание в долитературной стадии.
В данном случае уместно вспомнить, что один из лучших русских переводчиков Шекспира Дружинин, ровесник Кулиша, писал: «...при настоящем положении русского языка... перевод некоторых Шекспировых фраз положительно невозможен», это будет возможно позже, когда «русский язык обогатится, установится и приобретет большую гибкость». Так говорил литератор, опиравшийся в своей работе на шекспировскую традицию в оригинальной русской литературе (достаточно назвать хотя бы «Бориса Годунова» Пушкина) и на некоторый опыт предшественников - переводчиков Шекспира. А Кулишу и Старинному приходилось быть пионерами и в области языка и в выработке стихотворных норм. Если принять во внимание это обстоятельство, то достижения обоих переводчиков представляются весьма значительными, а их работа по справедливости может быть приравнена к подвигу. Конечно, в первую очередь за их переводами сохраняется историческое значение, - это крупный этап в развитии украинской литературы, в разработке украинского языка. Как бы далеко вперед ни ушел этот язык в своем развитии, к переводам Кулиша и Старинного должен обращаться не только исследователь, но и современный литератор и переводчик, потому что стилистический опыт этих двух классиков нашей литературы еще не исчерпан, не изучен в достаточной степени. В особенности это относится к Кулишу.
С наследием этого действительно очень сложного и противоречивого писателя многие годы в украинском литературоведении принято было расправляться весьма просто я решительно: все, что он сделал, расценивалось отрицательно, при посредстве какой-нибудь хлесткой вульгарно-социологической этикетки. Помещая в академическом двадцатитомнике И. Франко его статьи к переводам Кулиша из Шекспира, комментатор (анонимный) счел нужным оградить Франко от столь неблаговидной близости к Кулишу и в примечаниях не преминул довести до сведения читателя, что Франко «резко выступал против буржуазно-националистических извращений в переводческой практике Кулиша». Положение создавалось довольно конфузное. Замечания о переводах имеются в четырех из десяти предисловий Франко. Наиболее обстоятельно разбирает Франко перевод «Гамлета». После критических замечаний по адресу Старицкого вот что пишет Франко о переводе Кулиша: «Что перевод, который мы предлагаем вниманию читателей, совсем в иной степени удовлетворяет требования критики и дает возможность понять и почувствовать красоту оригинала, порукой этого является уже само имя П. А. Кулиша. Кулиш - звезда первой величины в нашей литературе, большой знаток нашего народного языка и одновре¬менно с тем хороший знаток языков и литератур европейских народов. Он взялся за перевод Шекспира не для пробы, а уверенный в своем господстве над родным языком. Он дал нам перевод, с которым нам не стыдно показаться в концерте европейских переводчиков великого британца. Придерживаясь оригинала ближе, чем все его предшественники, Кулиш умеет при этом придать переводу индивидуальный колорит, что-то такое, что дает нам возможность сразу узнать в нем труд Кулиша, а не какого-либо иного украинского поэта. Есть какой-то своеобразный тихий пафос, какое-то размеренное широкое дыхание в собственных произведениях и переводах этого автора, что-то напоминающее широкий могучий ход большого корабля на большой реке. Возможно, для переводчика Шекспира нудны были более быстрые и гибкие движения, большая разнородность ритма. Но уже одно то, что Кулиш своим переводом открывает перед нами широкие перспективы, показывает, чего может достичь наш язык своим богатством, своей мелодичностью, разнообразием своих ритмов, - уже в этом огромная его заслуга. Признавая вполне эту заслугу, я тем не менее должен сказать, что и перевод Кулиша еще далек от идеала, еше не является тем, на что уже теперь был бы способен наш яаык. Конечно, всякий, кто отныне у нас аахочет ваяться за перевод Шекспира, будет иметь перед собой тропинку, проторенную Кулишом, массу оборотов, выкованных им, массу слов и фигур, введенных в нашу литературную сокровищницу, по я не сомневаюсь, что новый переводчик сможет придерживаться оригинала еще ближе, переводить строка за строкой, не разбивая одной на две или хотя бы на полторы, как это не раз бывает у Кулиша».
И дальше, после нескольких сопоставлений с переводом Старицкого, Франко говорит, что перевод Кулиша «можно счесть более верным оригиналу, чем, например, известные мне польские, а иногда даже чем немецкие переводы Шлегеля и Днигельштедта».
Вот и все, Замечания к другим пьесам лаконичнее, оценка перевода иногда немного сдержаннее, иногда еще более безоговорочно положительная. И читатель вынужден верить, что такого рода замечания Франко н являются его «резким выступлением против буржуазно-иационалисти-ческнх переводческих тенденций»? Пикантнее всего то, что у Франко действительно есть более суровая оценка переводов Кулиша, но эта статья (немецкая, из венской газеты «Diе Zeit», 18/ІV 1903 г.) не только не попала в двадцатитомник, о ней там нет даже упоминания. Да и в ней, конечно, говорится вовсе не то, что хотелось бы комментатору. Речь в этой статье идет главным образом о томе, изданном в 1882 году: Франко пишет, что Кулиш в усвоении языков был самоучкой, не владел ими в совершенстве, чем и объясняются неточности перевода. Язык Кулиша широковещателен, торжественно-архаичен, юмор ему чужд, поэтому переводчику плохо удаются шутки, игра слов.
Рецидивы вульгарно-социологического отношения к Кулишу проскальзывают даже в некоторых современных работах. Примером может служить полезная в общем и со знанием дела написанная статья Н. Л. Модестовой «Шекспир в украинском литературоведении». Кулиш в этой статье выглядит очень странно. О нем И. А. Модестовой можно было бы не говорить совсем, - ведь литературоведческих все-таки по-иному. Кулиш перепел отрывок из монографии своего современника Гервинуса. Смешно было бы предлагать этот отрывок в качестве предисловия больше чем через 30 лет после появления монографии он выглядел бы архаизмом, тем более что и назвал его Кулиш не «многозначительно» (как утверждает Модестова), а скорее комически старомодно - «Як велико шанують німці Шскспіра». Понятно, почему Франко (да и не только Франко) не счел нужным печатать эту статью: потому же, почему, например, украинское издательство, выпуская в 1964 году трехтомник Шекспира, заказало статью Н. А. Модестовой, а не перепечатало статьи Н. И. Стороженко или даже А. А. Смирнова. Франко в своих предисловиях ориентировался, конечно, на новейшие достижения в области шекспироведения. Об этом и следовало сказать спокойно, не обвиняя Кулиша в злостном стремлении «протащить идеализм» и не взводя попутно напраслины на Гервинуса.
Пренебрежительно-враждебное отношение к Кулишу является причиной того, что его наследие, в том числе и переводы, фактически не изучается. Изредка кто-нибудь обронит общую фразу по поводу роли, которую сыграли в истории украинской литературы переводные работы Кулиша. Единственной основательной попыткой анализа остается старая статья Яр. Гордынского, появившаяся еще в 1928 году.

6

Кулиш и Старицкий были, конечно, не единственными украинскими писателями, переводившими Шекспира. Среди их соратников на первом месте следует поставить И. Франко. Выше уже упоминалось о больших заслугах Франко как редактора и комментатора переводов Кулиша. Довольно много сделал Франко и как переводчик Шекспира. Еще в 1884 году он задумал перевести «Бурю», но ограничился только отрывком. К 1912 году относится его перевод «Вене¬цианского купца». Но оба эти перевода не увидели света при жизни Франко и были напечатаны только в наше время. Франко первый обратился к сонетам Шекспира.
В разное время, начиная с 1882 года, он перевел 12 сонетов, из которых при жизни поэта были опубликованы только четыре. Переводил он их по-разному, иногда не соблюдая формы оригинала: 130-й сонет, например, он перевел четырехстопным и трехстопным хореем, причем вместо 14 сонетных строк в его переводе их 24 и разделены они на 6 катренов, в которых зарифмованы только четные строки. Переводам Франко из Шекспира свойственны те же черты, которыми отличается все грандиозное по объему переводческое наследие Франко: он как переводчик часто ставил перед собой информационно-просветительские цели, стремясь к наиболее широкому охвату возможно большего числа памятников мировой литературы, заботясь о передаче содержания и не особенно тщательно работая над формальными компонентами. И все же в нескольких сонетах, переведенных безукоризненно в смысле формы, Франко достигает большой силы выражения. Таковы, например, 30-й и 66-й сонеты.
В 1900 году в львовском журнале «Літературно-науковий Вісник» (кн. 6, стор. 217) появился в переводе П. Грабовского 29-й сонет, переведенный также и Франко. Грабовский в своем переводе придал шекспировскому «свободному» сонету черты сонета классического - разделил его на два одинаково рифмующихся катрена и два терцета.
В 1898 году начала переводить «Макбета» Леся Украинка. К сожалению, она прервала работу над переводом на первом действии. Ее перевод (впервые опубликовал его А. А. Гозенпуд только в 1947 году) отличается высокими поэтическими достоинствами, и то, что она его не продолжала, является большой потерей для украинской шекспирианы.
Хотя подлинным призванием знаменитого романиста Панаса Мирного была художественная проза, он на протяжении всей своей литературной деятельности писал стихи и делал стихотворные переводы. Большинство его стихотворных опытов не было напечатано. Из Шекспира он перевел «Макбета» и «Короля Лира». И эти переводы, не опубликованные в свое время, в конце прошлого столетия, когда они могли бы сыграть свою роль в развитии украинского литературного языка, до сих пор остаются в рукописи и не привлекают внимания исследователей.
Выдающийся актер и драматург, один из основоположников украинского театра М. Кропивницкий перевел (с русского перевода) «Отелло». Его мечтой было осуществить постановку этой трагедии и исполнить в ней главную роль. Но этой мечте не суждено было осуществиться, да и перевод Кропивницкого не был опубликован. Мечтал о постановке «Отелло» и другой корифей украинского театра, П. Саксаганский, - осуществить эту постановку (в собственном переводе) он смог только после Октябрьской революции, в 1926 году.
Этим исчерпывается обзор переводов, сделанных в дооктябрьский период. Вероятно, были и другие попытки: так, например, П. Мирный в одном из своих писем 1898 года спрашивает писателя и актера Я. Жарко о его переводе «Гамлета». Можно предположить, что писатель и педагог И. Росковшенко, переводивший Шекспира на русский язык, пробовал переводить и на украинский. Но все это не выходит за рамки предположений или, по крайней мере, непроверенных данных.
(продовження читайте тут).

Джерело: